Приближаясь к фронту при возвращении из тыла, каждый переживает своеобразную трансформацию воспринимаемого ландшафта. Хотя он и раньше наталкивался то тут, то там на разрушенные дома и прочие приметы войны, все же в определенном смысле он находился в самом настоящем ландшафте мирного времени: местность простиралась во все стороны одинаково и ни в одном направлении не имела видимого конца. Ибо обычно мы переживаем ландшафт именно таким образом: он простирается, относительно независимо от обусловленных конкретным рельефом местности условий видимости, далеко в пространство, отражающееся на сетчатке благодаря оптическим законам. При этом для ландшафта мирного времени существенно, что он простирается до бесконечности во всех направлениях, хотя и может — в зависимости от строения и особенностей местности — простираться в разных направлениях неодинаково быстро и легко.

Ландшафт «кругл», он не имеет переда и зада. Однако при приближении к прифронтовой зоне это простирание в безграничность перестает быть полным. Складывается впечатление, что за линией фронта местность каким-то образом заканчивается; ландшафт оказывается ограниченным. Эта ограниченность местности при приближении к линии фронта появляется еще задолго до того, как становятся видимыми боевые позиции. При этом удаленность «границы» первоначально оказывается совершенно неопределенной: всюду, куда достигает взор, ее, во всяком случае, еще нет, и остается неизвестным, остается ли за пределами поля зрения еще 10 км «нашей» территории, или только 2 км. Лишь ландшафт в целом предстает перед нами направленным, у него есть «перед» и «зад», причем «перед» и «зад», не привязанные к нашему движению, а являющиеся устойчивыми свойствами самой местности. Речь не идет здесь ни о сознании нарастающей впереди опасности, ни о недоступности лежащей впереди территории, речь идет лишь об изменении самого ландшафта как такового.

Местность предстает перед нами как имеющая «впереди» конец, за которым следует «ничто». Это место «обрыва местности» становится тем определеннее, чем ближе мы приближаемся к передовым позициям и чем точнее представляем себе положение первой линии окопов — ибо именно рядом с ними и проводится «граница местности». Пока, например, поднимаясь на холм, мы можем еще сомневаться, лежит ли весь этот холм до передовой, отдаленность границы остается неопределенной; увидев же передовые позиции на вершине следующей возвышенности, мы уже знаем: холм и лощина еще принадлежат нам, но сразу же за гребнем следующей гряды находятся наши передовые окопы и пролегает граница местности. Поэтому у нас уже нет целостного образа возвышенности, как в случае предыдущего холма — местность заканчивается «подъемом» и кусочком «вершины возвышенности».